За годы журналистики я исписал тысячи страниц. Большинство статей – однодневки: перечитывая их, передо мной возникают лишь смутные очертания «главных фигурантов» и обстоятельств. Но некоторые из статей все еще могут оказаться любопытными: их «фигуранты» все еще «при деле», да и обстоятельства, их породившие, по-прежнему актуальны.

 

1991   1992   1993   1994   1995   1996   1997   1998   1999   2000   2001   2002   2003   2004   2005   2006   2007   2010

 

«Свобода» в кавычках и без

Газета "Московский комсомолец". 5 мая


«Свобода» в кавычках и без

 

Марк Дейч: «плох тот журналист у которого нет врагов»

Литературные генералы не любят этого человека — за то, что он вот так прямо берет и говорит об их бездарности и продажности всем, кто слушает его передачи. Шовинисты и антисемиты — ну эти-то ясно, за что. Многие обыватели — за то, что он мешает им пребывать в удобной позе страуса (голову в песок).
Именем Марка Дейча начинаются злобные антисемитские стихи, опубликованные в маленькой районной газете, претендующей быть рупором всея Руси. Однако его не любят и в целом ряде других журналов и газет, в том числе — центральных. Не так давно все, принимающие первую общесоюзную программу ЦТ, смогли увидеть: Центральному телевидению имени товарища Кравченко Марк Дейч тоже очень несимпатичен. Правда, показанный в лучшее вечернее время фильм был посвящен не ему лично, а фирме, в которой он работает, — радиостанции «Свобода», но именно его да еще его тезку Смирнова (известного многим отца Марка из безвременно ушедшего от нас «Взгляда») показали как следует, крупным планом. А как же! Советский народ должен знать своих врагов!


— Марк, легко ли быть врагом отдельных лиц и целых коллективов?
— Если ответить афоризмом, плох тот журналист, у которого нет врагов. Это естественное, нормальное состояние для журналиста.
— Ну хорошо, если это «Пульс Тушина» или «Московский литератор» — тут вроде бы ясно, кто против тебя играет. А если — Центральное телевидение? Тогда кто?
— Люди, в руках которых по-прежнему власть. Но ее уже чуть-чуть недостает для того, чтобы меня и моих коллег подвергнуть аресту и предъявить небезызвестные 190' или 70-ю.
— Ради чего был затеян этот фильм? Как тебе кажется, произвел ли он нужный его создателям эффект?
— Если говорить о рядовом телезрители, я думаю, нужного эффекта фильм не произвел. В КГБ есть прекрасная служба психологов и аналитиков. И эта служба должна была бы подсказать инициаторам этого фильма, что действие от него будет скорее противоположным. Сегодня слово «КГБ» производит отрицательный эффект, и то, что говорится от имени этой организации со знаком «минус», неизбежно у большинства обретает знак «плюс». Так что для нас это своеобразная реклама, хотя и весьма неприятная. Ведь слышать с экрана, хотя и не впрямую, — на это Туманов не осмелился, — что ты агент ЦРУ, — это, в общем, довольно неприятно. Вероятно, на радиостанции «Свобода» есть люди, работающие на ЦРУ, хотя это только мои предположения, — год назад я был на «Свободе» и явных агентов ЦРУ там не обнаружил. Здесь же, работая в свое время в АПН, я довольно быстро распознавал людей, которые работают на КГБ. Может быть, дело в профессиональном уровне? Люди, работающие на КГБ, есть и на радио, и в АПН, и в ТАСС, и — на телевидении, с которым сегодня связан Олег Туманов. И ничего в этом удивительного нет. Дело — в пропорциях.
— Что бы ты мог сказать о документах, предъявленных в фильме Тумановым, и, кстати, о личности самого Туманова?
— Во-первых, те документы, которые он демонстрировал как якобы секретные, но так, что их невозможно было прочесть, конечно никакие не секретные.
Во-вторых, его представили как чекиста, который 20 лет работал на «Свободе» по заданию КГБ, но это не так — я могу сослаться на Олега Калугина, и это не является никакой тайной. Туманов был матросом на корабле, сбежал, добрался вплавь до берега. Устроился на радиостанцию «Свобода». Был завербован КГБ уже там и стучал помаленьку, пока у него не загорелась земля под ногами. Мало работал, много пил. И, что особенно интересно, «вносил раздор в нашу страну» вместе с другими сотрудниками радиостанции «Свобода».
— В фильме была сделана попытка классификации «голосов». «Свобода»-де, грязная станция, с которой порядочные люди дела не имеют. Другое дело — «Голос Америки». И уж совсем другое — независимая Би-би-си...
— Первая радиостанция, с которой было снято глушение, это как раз Би-би-си. Не хочу сказать об этой станции ничего плохого — там классные профессионалы, высочайший уровень, но я предпочитаю эмоциональную журналистику, а не холодную, расчетливую, которой вынужденно занимается Би-би-си. И «Голос Америки», и «Немецкая волна», и Би-би-си — радиостанции государственные, отражающие точку зрения правительств, соответственно США, Германии и Великобритании. Они не могут себе многого позволить. «Свобода» же занимается непосредственно нашими внутренними проблемами, и именно поэтому она так сильно беспокоит ведомство товарища Крючкова.
— Как-то раз Юрий Васильевич Бондарев затруднился, как к тебе обращаться: товарищ, господин или гражданин Дейч. Что бы ты предпочел?
— У меня здесь странные предпочтения. Я бы их назвал семантическими симпатиями. Наши обращения скомпрометированы, и довольно сильно. Например, слово «товарищ», которое сегодня можно произносить только в ироническом смысле. Прекрасное слово — «гражданин», но именно так в советских тюрьмах заключенный обращается к своему начальнику. И тем не менее оно мне нравится — может быть, потому, что мы продолжаем жить, пусть в приоткрытой, но все-таки - тюрьме?
— А как ты относишься к модному сегодня слову «господин»?
— Непривычно.
— У меня все время такое ощущение, что если есть господин, значит, где-то должен быть и раб.
— К сожалению, ты права. Хотя в принципе оно и должно означать некую самодостаточность того, кто его произносит.
— Раз уж мы заговорили о словах... Вот как бы ты определил, что такое свобода?
— Я бы определил свободу как возможность делать добро, к сожалению, не всем вообще, а каким-то близким людям. Это, пожалуй, прежде всего, хотя «свобода» — понятие очень емкое.
— Но ведь по роду своей работы ты имеешь возможность влиять на огромные массы людей. Как бы с учетом этого ты расширил свое определение свободы?
— Никак. Это моя работа, дело моих убеждений. Когда я работаю, я вовсе не думаю о влиянии и производимом впечатлении. Я просто делаю то, что считаю нужным, то, что мне в данный момент кажется истинным.
— Можно поспорить: что есть истина…
— Да, конечно это дело оценки, причем субъективной. Здесь можно говорить, скорее, о журналистской интуиции. По роду моей работы я не всегда могу проверить до конца те данные, которые ко мне попадают. Я вынужден иногда интуитивно доверять — или не доверять источникам информации и материалу. И за то время, что я работаю на радиостанции «Свобода», мне, к счастью, удалось ни разу не ошибиться. Бывали случаи, когда мне подсовывали откровенно недоброкачественную информацию. Но что-то заставляло ей не верить, и я ее не давал. Как потом выяснялось — совершенно справедливо.
— Если я тебя правильно поняла, объективных оценок вообще не существует?
— Я считаю, что журналист обязан быть пристрастным. И чем более он пристрастен — тем более он профессионал. И та «истина», что журналист должен быть объективен, беспристрастен,— это полный бред.
— Свободна ли «Свобода»? И вообще, может ли быть свободной радиостанция, газета?
— Свобода журналиста — это блеф. Выдумки пропаганды, как нашей, так и западной. Что такое свобода для журналиста? Это свобода выражать собственное мнение. И он ищет тот орган, в котором сможет это свое мнение выражать наиболее честно.
— В таком случае, трижды прав был Ленин в своей многократно обруганной сегодня работе «Партийная организация и партийная литература»?
— Да, но Ленин имел в виду зависимость прежде всего материальную. А мы говорим о зависимости духовной, мировоззренческой. К тому же Ленин далеко не всегда был не прав. Так вот, если перевести разговор на радиостанцию «Свобода», — она пытается защитить демократический образ жизни. Черчилль сказал прекрасную фразу о том, что нет ничего хуже демократии, но ничего лучшего человечество не выдумало.
— Скажи, насколько ты свободен в выборе тематики и Формы подачи своих материалов?
— Абсолютно свободен. В нашем Уставе, правда, записано, что мы должны проверить информацию из двух не зависящих друг от друга источников. Но это, по сути, должен делать любой журналист из любого органа массовой информации. Что же касается наших неписаных правил, то мы стараемся не говорить резких вещей об эмиграции. Там и без того слишком много склок, дрязг, и мы не хотим подливать масла в огонь. Так, был случай, когда мое резкое выступление по поводу Солженицына не прошло у нас на радио. Не прошло и другое мое, не менее резкое, выступление по поводу Владимира Максимова. Других тематических запретов у нас просто нет.
— Эмиграция. Жизнь вдали от родины. А что такое, по-твоему, родина?
— Мне трудно ответить на этот вопрос, но я попробую. В прошлом году я впервые в жизни выехал на Запад, пять летних недель прожил в Мюнхене. Прекрасный, необыкновенный город, в котором люди улыбаются. Там Фасады домов моют со стиральным порошком. Напротив пансионата, где я жил, в маленьком частном дворике пел соловей, который меня будил по утрам... Спустя две-три недели я стал ощущать, что меня тянет домой. Может быть, это уже недостатки возраста — молодым, вероятно, бывает проще. Можно ли здесь говорить о ностальгии? Я вообще всегда считал, что ностальгии нет, а есть то, что называется «тоска по ностальгии». В свое время так называлась моя статья, опубликованная в журнале Кронида Любарского «Страна и мир» Почему-то ностальгия есть только у русских, и ни у кого другого! Я считаю, что единственно нормальный путь у человечества — это путь к вселенству, к всемирному единению. Мне кажется, что та волна эмиграции, которая существует сейчас, — явление временное. По Большей части это бегство от нехорошей жизни, и те, кто уезжают сегодня, в обозримом будущем начнут возвращаться. Недавно, впервые после двадцатого года, вышла книга маркиза де Кюстина «Николаевская Россия, или Россия 1839 года». В семидесятые годы за нее сажали. А книга — замечательная! В частности, маркиз познакомился в Любеке, который тогда был пограничным городом, с проезжавшими через него русскими. Одни, те, кто ехал за границу, были веселы и счастливы. Другие, те, кто возвращался, — мрачны и суровы. Из этого маркиз сделал вывод: страна, которую с такой охотой покидают и в которую с такой неохотой возвращаются, не может быть хорошей страной. И это, к сожалению, верно до сегодняшнего дня.
— С неохотой, но — возвращаются. В этом тоже ведь какая-то загадка есть!
— Безусловно. Не случайно ведь значительная часть белых офицеров предпочла гибель здесь эмиграции в Турцию или куда-нибудь еще.
— Марк, а как ты «стал корреспондентом радио «Свобода»?
— По блату.
— Нет, я серьезно.
— И я не шучу. В начале восьмидесятых по «Свободе» читали мои самиздатовский вещи: «Варфоломей Зайцев читает «Литературную газету», «Записки постороннего». Но я никогда не думал, что буду там работать. На меня вышел человек, с которым мы вместе учились в университете, на одном курсе, — Ефим Фиштейн. Он эмигрировал, но не как многие, а — женившись на иностранке, стал обозревателем радиостанции «Свобода». Предложил мне попробовать. Я попробовал. Первая же моя работа — а была она очень большая, я тогда не умел работать в малой форме, — пошла, хотя и была сильно сокращена. Речь в ней шла о Шафаревиче.
— Любопытно, что ты заговорил об Игоре Шафаревиче. Ведь представления о нем очень изменились! Если раньше в Шафаревича видели известного правозащитника и большого ученого, то теперь о нем говорят лишь как об антисемите.
— Я отнюдь не умаляю заслуг этого человека перед правозащитным движением в целом, но его деятельность была, мягко говоря, избирательной. Когда в очередной раз был арестован лидер крымских татар Мустафа Джамилев, Игоря Шафаревича попросили — а он был тогда членом сахаровского комитета защиты прав человека, — вступиться, что-то сделать. Он холодно пожал плечами и так же холодно ответил: «А что, я могу сделать?». И я считаю, да и не только я, что в том, конкретном случае свою роль сыграла национальность Джамилева. Так что, Шафаревич не просто антисемит, он — классический шовинист. Что же касается антисемитизма, то очень хорошо сказал Лион Фейхтвангер: «Не всякий подлец — антисемит, но всякий антисемит — подлец». Когда мне говорят, что я рассуждаю об антисемитизме как человек, в паспорте которого написано «еврей» (хотя во мне есть и кровь российских дворян), я всегда отвечаю, что когда я вижу, как на моих глазах обижают татарина или негра, я тут же начинаю ощущать себя негром или татарином. Это должно быть нормальным состоянием любого интеллигентного человека.
— Мы начали с твоей первой радиопередачи. Тебя готовили в МГУ как радиожурналиста?
— Нет, я начинал учиться на дневном телеотделении. Потом у меня родился сын, нужно было зарабатывать деньги. Я перевелся на вечернее отделение и поступил работать фоторедактором в Агентстве печати «Новости». В тот момент не было другого места, а в фотографии я немножко разбирался. Потом я там же, в издательстве АПН, перешел в дайджест «Спутник». Работал на международных фестивалях. Недолго — в «Литературной газете» специальным корреспондентом у Анатолия Захаровича Рубинова, которого я бесконечно уважаю, хотя и позволил себе в одной из своих статей, опубликованных на Западе, высказать в его адрес несколько не очень лестных вещей.
— Но справедливых?
— Сейчас я уже думаю, что не очень, поскольку я тогда был очень озлоблен, много лет не имея работы. Но я должен сказать в данном случае не о себе, а об Анатолии Захаровиче. Встретив меня в ЦДЛ спустя много лет, уже сейчас, когда я работаю на «Свободе», он подошел ко мне. Человек в возрасте, несправедливо обиженный, он нашел в себе силы сказать, что, на его взгляд, я был тогда неправ. А еще он сказал, что очень ценит мою работу, что я нашел себя. И вот в этот момент я уже точно понял, что был не совсем прав в отношении Рубинова.
— А что было после «литературки»?
— После «Литературки» я пять лет работал, извини, в «Литературной России».
— О-о-о!
— И сделал там молниеносную карьеру, начав младшим редактором отдела информации и став через полтора года заместителем ответственного секретаря. Я еще застал там Константина Ивановича Поздняева, о котором в свое время в работе «Бодался теленок с дубом» очень нелестно отозвался Солженицын. У меня же о Поздняеве до сих пор самые прекрасные воспоминания: он был честным человеком. Потом туда пришел Юрий Тарасович Грибов, сейчас — секретарь Союза писателей СССР. И вскоре мне пришлось уйти. И вот с тех пор, с января 1875 года, я в советской прессе не опубликовал ни строчки. Где-то с 1981 года начал работать на Запад. Работал всегда под своей фамилией, печатался довольно много, в разных изданиях: в журнале «22» в Израиле, мюнхенском «Форуме», в журнале «Страна и мир». И только сейчас я начал понемножку публиковаться в нашей прессе, в частности, в газетах «Голос» и «Демократическая Россия».
— А вот с 1975 по 1981 год за счет чего ты существовал, кормил семью?
— Я занимался литературной поденщиной. Работал в качестве литературного негра. Кроме того, переменил множество профессий, как любят писать в предисловиях к собраниям сочинений известных писателей. Был сантехником, официантом в кафе, в ресторане. В кафе работал гардеробщиком, кстати, еще совсем недавно, в 1988 году. Заведовал клубом друзей кино.
— Марк, а можно коснуться деликатного момента твоей Биографии? Ходят слухи, что ты имел отношения с нашим правосудием, которые закончились не в твою пользу?
— Меня арестовали в 1977 году, предъявив обвинение в валютных операциях. Я не был виноват. Но до этого я дважды отказался работать на наши славные органы, которым требовался человек, близко стоящий к Сахарову, а я в то время как раз был вхож в его дом, в его семью. Более того, я написал даже письменный отказ, на что мне было сказано: «Ты еще об этом пожалеешь!»
— Что и произошло...
— Мне устроили откровенную провокацию, и я глупо на нее попался. От серьезного наказания меня спасло лишь то, что на мой суд пришел Андрей Дмитриевич Сахаров вместе с зятем Ефремом Янкелевичем. И маленький зал, где должны были судить рядового уголовника, вдруг оказался битком набит товарищами в штатском. Суд долго не начинался — вероятно, судья консультировался с компетентными органами, что со мной делать. Более того, когда в тот же день суд закончился, долго не выносился приговор. Дело было настолько шито белыми нитками, что, по идее, меня нужно было выпустить из-под стражи. Но уж это было совсем невозможно, и по моей, довольно тяжелой, 88-й статье, хоть и части первой, мне дали всего лишь три года «химии». А что касается органов, то я узнал еще одну забавную деталь. Когда мой адвокат стал ходатайствовать, чтобы меня выпустили под подписку о невыезде до суда — а меня сначала вообще 20 дней продержали на Петровке, во внутренней тюрьме, не зная, что со мной делать, — следователь, сказал: я бы рад его выпустить, но мы его брали по просьбе «соседей». «Соседями» они называют товарищей с Лубянки.
— А где ты сидел после Петровки?
— В Бутырской тюрьме. В трех камерах на так называемом «спецу». Есть «одиночки», «общак», где сидят от 30 до 50 человек, и — спецкамеры, до 5 человек. Тюремный опыт — это великая вещь. Я там узнал массу интереснейших людей. А потом меня отправили на «химию» в Череповец.
— На металлургический комбинат?
— Это было бы нечто страшное, но я, к счастью, туда не попал. В тюрьме я похудел на 20 килограммов, и когда меня привезли в Череповецкую комендатуру № 1, которой командовал майор Канин, инвалид войны, замечательный человек, то он, глядя на меня, сказал: «Ну куда его, такого? Его же ветром сдует!» После чего дал мне три рубля: «Пойди поешь, потом отдашь». Так же он вел себя по отношению ко всем. Он не погнал меня на завод, а пристроил кочегаром. Но не все там было так просто. Ситуация с антисемитизмом была довольно суровая и когда моя жена приезжала меня навещать, начальник ГУВД ей говорил: «Ты с ума сошла — за еврея замуж вышла! Да брось ты его, пока он сидит!»
— Удобный случай! И ведь многие пользуются!
— Мне грозила отправка на зону, и я за большую взятку добился того, что меня перевезли в комендатуру подмосковной Коломны. Я работал грузчиком на Коломенском тепловозостроительном заводе. По разрешению коменданта можно было ездить на выходные домой. И вот во время одной из таких поездок я попал в тяжелую автомобильную аварию, пролежал полгода в больнице. Меня спас человек, которого знала вся Коломна, настоящий земский врач. Так вот, я даже не был комиссован, хотя был инвалидом второй группы без права работать. В 1980 году закончился мой срок.
— То есть, ты отбыл от звонка до звонка?
— Да, конечно, хотя и заканчивал отбывать срок дома, под присмотром врачей. Состояние было таким, что пришлось заново учиться ходить. Еще лежа, я начал потихонечку работать. Мои работы появлялись в самиздате, а потом неизбежно — на Западе. Я хорошо знал Александра Аркадьевича Галича — и сейчас остаюсь его страстным поклонником, собирал его стихи, а он сам их правил. Я задумал собрать все то, что было им написано в СССР, в книгу, со своими комментариями. Но, видимо, был неосторожен по телефону, и в одно прекрасное утро, в начале седьмого, ко мне пришли с обыском, у меня было пять экземпляров рукописи, я обычно держал их в разных местах. А тут, буквально накануне, свез их все вместе, чтобы внести накопившуюся правку. Получилось очень удачно для товарищей из ГБ. Несколько раз таскали на допросы, но, как ни странно, не посадили. Не так давно я написал письмо на имя Председателя КГБ с требованием вернуть мне рукописи. Тем более с правкой самого Галича — это сегодня раритет. Через некоторое время мне позвонил тот же следователь, который проводил тогда обыск, и сказал, что все сожжено такого-то числа. И назвал следующий после обыска день. А этого, естественно, быть не могло. Я сделал вывод, что рукописи и сейчас где-то там хранятся. И не удивлюсь, если они всплывут в свое время на аукционе на Западе.
...Конечно, все еще может вернуться. Но не настолько, как это мнится товарищам из ведомства Крючкова. Об этом говорят и те процессы, которые идут сегодня в недрах КГБ. Люди, которые там работают, больше не хотят быть орудиями подавления инакомыслия в стране.

Беседовала Юлия РАХАЕВА.